Эпидемия автобиографий (1960)

Нашей литературе всегда была присуща скромность и понимание того, что художественное произведение должно быть «тройным экстрактом жизни» (Белинский). Невольно основывая творчество своё, конечно, на личном опыте жизни, писатели, однако, проделывают огромный труд художественного обобщения отдельных фактов этой жизни, прежде чем выпускают их в свет.

И вот не только не опубликовали своих мемуаров при жизни, но не оставили их и в бумагах -Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Тургенев, Чехов, Достоевский - кажется, писатели, имевшие более других права думать, что их личностью интересно будет заняться потомкам. Нельзя назвать автобиографией «Записки из Мёртвого дома» - всем известна высокая обобщающая сила этой книги.

Так называемые «автобиографические» трилогии Толстого и Горького - далеко не просто автобиографии, но добротные художественные произведения, которые и не следовало бы звать автобиографическими.

Правда, в поздней старости Толстой начал (однако, не стал кончать!) свою автобиографию, - но, во-первых, это не было простым любованием и перебираняем прошлого, Толстой хотел через свою биографию выразить всецело занимавшие его тогда моральные идеи, во-вторых, это всё-таки был писатель, уже ставший во главе мировой литературы!

Написал автобиографию Герцен? Но право на неё ему дал «Колокол», совершенно особое положение Герцена в тогдашней литературе и, главное, те огромные мысли, которые он рассеял по страницам «Былого и дум».

Право на автобиографию укрепилось в нашей стране не за писателями вовсе, а за людьми, прожившими необычную жизнь (шлиссельбуржцы, другие видные революционеры, путешественники, дипломаты, военные) или за людьми театрального мира, которым, видимо, часто очень недостаёт этого прямого способа самовыражения.

К специальной мемуарной литературе соответствующее отношение и читателя: её берут в руки далеко не все и ждут от неё лишь частной информации в определённой частной области.

Так было у нас до последних лет, но вот стали - угрожающе одна за другой! — появляться автобиографии писателей, написанные потому ли, что авторы их достигли определённого возраста? или вследствие б0язни, что не вся их жизнь будет скрупулёзно известна истории? Эт0 тревожит нас - это ведёт к засорению, к разводнению литературы, да и свидетельствует о неуважении к читателю.

По свежим впечатлениям - о Паустовском и Эренбурге.

В «Октябре» № 10 появилась ПЯТАЯ по счёту автобиографическая книга Паустовского, и нет уверенности, что - последняя. Её название «Бросок на юг» как будто обещает нам нарисовать что-то крупно-историческое, движение армии, может быть — разгром Деникина? После нескольких страниц мы узнаём, что речь идёт о «броске на юг» самого Паустовского, который, без особой цели, сед в Крыму на пароход и поехал в Грузию. Случилось там что-нибудь выдающееся? намеревается автор крупно обогатись нашу мысль? наше знание ладей? двинуть на нас лавину образов? Увы, нет. Конечно, Паустовский остаётся верен себе в незаурядных описаниях природы. Но персонажи его многие недорисованы, мелькают серенькими и забываются тотчас. Сколько разрозненных подробностей, личных, частных, случайных - их обязательно надо сообщить читателю?

На стр. 29 его самого берёт сомнение:

«Мне трудно ответить на вопрос, зачем я это всё делаю».

Однако, он оправдывает себя так:

«Стремление сохранить в нашей памяти то, что безвозвратно исчезает, - одно из сильнейших человеческих побуждений».

Но если этому побуждению станут отдаваться сотни и тысячи писателей - во что превратится наша литература? У автора был хороший выход - написать это всё и положить в шкаф. Был другой, прекрасный выход: материалы своих впечатлений о Грузии и (очень яркие) об Армении слить в чудесный сплав (мы знаем, что это доступно Паустовскому), в одну новеллу! - она была бы бессмертна!

Но зачем на 117 страницах рассказывать нам о каждом приступе малярии, трепавшей автора сорок лет назад? о каждом даже незначительном и ни к чему не поведшем факте жизни? Зачем быть так небрежным к читателю, чтобы, начав описание Батуми с его звуков, прервать себя: Батум состоял ещё и из шашлычного чада. «Но раньше, чем перейдём к этим вещам (?), покончим (?) со звуками». И возвращаться «поканчивать со звуками», и от них потом снова переходить к запахам... (стр. 43) Живостью изложения это не назовёшь..

Местами даже для автобиографии материала явно не хватает.

Тогда Паустовский повторяет сам себя (история лейтенанта Шмидта, так горячо описанная им четверть века назад) и прямо пишет: «Иногда бывает нужно вырвать из старой прозы целые куски и вставить их в новую прозу» (??) Достойно ли это?

Эренбург («Нов.мир» №№ 8-10) хотя в начале и оговаривается, что судьбу свою считает «маленькой», - тем не менее смело пускается в море воспоминаний. Он ещё явственней повторяет сам себя - да ведь это и неизбежный удел автобиографии, написанной после многих ярких произведений. Всё, что есть острого, сильного в его воспоминаниях -всё это как будто известно давно, у того же Эренбурга читано в свои годы, - а теперь повторяется, обременённое мелочностью, дробностью отдельных воспоминаний, сбивчивых бесед, какими-то личными оправданиями, «бросками» то на запад, то на восток, то в будущее, то опять в прошлое, пируэтами внезапных ассоциаций, цитатами из ненапечатанных или забитых стихов, периодизацией поэтического развития, вовсе не характерного для автора.

Отдельные страницы как будто и интересны, всё же вместе - малозначительно, не ново. А какая торопливость пера! - заканчивая главу о Пикассо, Эренбург сознаёт, что, собственно, глаз на Пикассо он нам так и не открыл: «Я... путанно написал о нём».

Так если путанно - надо зачеркнуть! Или отложить - на месяц, на год, на три года, пока не будет кристально, и лишь тогда печатать!

В № 8 с порхающей лёгкостью Эренбург совсем уже обидно роняет: «...почти повсеместное потускнение литературы во второй половине XX века.»

Не слишком ли смело сказано? Не слишком ли рано?

И в том же номере «Нового мира», где воспоминания Эренбурга пока обрываются (он обнадёживает нас, что будет и продолжение) - начинается автобиографическая повесть Каверина.

Почему не просто повесть, почему опять автобиографическая? Что? - он тоже достиг возраста?

Для романа, пишет Эренбург, времени у него нет. Конечно, для романа нужно время.

При методе же «воспоминаний» можно очень быстро исписать очень много бумаги, ну, а о времени читателя - подумали ли авторы и редакторы? Ведь у читателя времени меньше, чем у писателя!

«Новый мир» - это 300 страниц в месяц, «Октябрь» - это 200, а ещё есть «Знамя», «Москва», «Молодая гвардия», «Роман-газета», - если следить только за московскими и только за литературно-художественными журналами, среднему читателю надо прочитывать полтора тысячи страниц в месяц! А ведь он занят не литературой!

Он - работает, он журналы читать должен прежде всего по своей специальности.

И - газеты каждый день. А поскольку он между прочим занимается ещё и спортом, интересуется музыкой, театром, кино и фото, — то и эти журналы ему хочется почитать. А когда-то надо перечесть и классиков! Когда?! Каков расчёт времени для него? Как не утонуть ему в книжном потоке?

Читать всё подряд невозможно. Он колеблется. Он может пропустить (иногда зря) незнакомые имена, но крупных имён он не пропускает. И вот потрачено несколько вечеров на бессодержательную автобиографию - и книга отложена с разочарованием.

Не пора ли хоть редакциям журналов остановить эту эпидемию писательских автобиографий? Будущие полные собрания маститых писателей только выиграют от этого. А о тех, кто будет достоин - напишут современники, напишут литературоведы. Писателю, способному творить, - зачем писать простую автобиографию?

А. Солженицын, преподаватель

Я хотел бы не получить любезного извинения, что «к сожалению редакция не располагает местом для напечатания...»

Если я прав — прошу поместить. Если я неправ - прошу возразить.

Мой адрес: г. Рязань, 12,

1-й Касимовский переулок,

12, кв. 3. Солженицын А.И.